В. Токарева "Инструктор по плаванию". Короткие рассказы

ИНСТРУКТОР ПО ПЛАВАНИЮ
По мотивам рассказа в 1977 г. снят фильм "Перед экзаменом
Время чтения рассказа - 15 минут


Я лежу на диване и читаю учебник физики. 
«Когда в катушке тока нет, кусок железа неподвижен…» Это похоже на стихи: 
Когда в катушке тока нет, 
Кусок железа неподвижен… 
Ни катушка, ни кусок железа меня не интересуют совершенно. Я изучаю физику для двух людей: для мамы и для Петрова. 

Петрова недавно видели с красивой блондинкой. Я понимаю, что обижаться – мещанство и чистейший эгоизм. Если любишь человека, надо жить его интересами. «Если две параллельные прямые порознь параллельны третьей, то они параллельны между собой». Значит, если я люблю Петрова и блондинка любит Петрова, то я и блондинка должны любить друг друга. 

В комнату вошла моя мама и сказала: 

– Если ты сию минуту не встанешь и не пойдешь за солью, я тебе всю морду разобью! 

Надо заметить, что моя мама преподаватель зарубежной литературы в высшем учебном заведении. У нее совершенно отсутствует чувство юмора. Пианино она называет музыкальным инструментом, комнату – жилой площадью, а мое лицо – мордой. 

Юмор – это явление социальное. Он восстанавливает то, что разрушает пафос. В нашей жизни, даже в моем поколении, было много пафоса. Зато теперь, естественно, много юмора. 

– Ну объясни, – просит мама, – что вы за люди? Что это за поколение такое? 

Мама умеет за личным видеть общественное, а за частным – общее. 

– При чем тут поколение? – заступаюсь я. – Я уверена, стоит тебе только намекнуть, как все поколение тут же ринется за солью, и только я останусь в стороне от этого общего движения. 

Мама привычным жестом берет с полки первый том Диккенса и не целясь кидает в мою сторону. Я втягиваю голову в плечи, часто мигаю, но делаю вид, что ничего не произошло. 

Я понимаю – дело не в поколении, а в том, что неделю назад я провалилась в педагогический институт и теперь мне надо идти куда-то на производство. Я вообще могу остаться без высшего образования и не принести обществу никакой пользы. 

У меня на этот счет есть своя точка зрения: я уверена, например, что моя мама принесла бы больше пользы, если бы работала поваром в заводской столовой, кормила голодных мужчин. Она превосходно готовит, помногу кладет и красиво располагает еду на тарелке. Вместо этого мама пропагандирует зарубежную литературу, в которой ничего не понимает. «Диккенс богат оттенками и органически переплетающимися противоречивыми тенденциями. Понять его до конца можно, лишь поняв его обусловленность противоречивым мироощущением художника». 

Не знаю – можно ли понять до конца писателя Диккенса, но понять на слух лекции мамы невозможно. Не представляю, как выходят из этого положения студенты. 

Эту точку зрения, так же как и ряд других, я держу при себе до тех пор, пока мама не кидает в меня щеткой для волос. После чего беседа налаживается. 

– Ну что ты дерешься? – обижаюсь я. – Каждый должен делать то, что у него получается. 

Я намекаю на мамину деятельность, но она намеков не понимает. 

– А что у тебя получается? Что ты хочешь? 

– Откуда я знаю? Я себя еще не нашла. 

Это обстоятельство пугает маму больше всего на свете. Если я не нашла себя в первые восемнадцать лет, то неизвестно, найду ли себя к следующим вступительным экзаменам. 

– Ты посмотри на Леру, – советует мама. 

Лера поступила во ВГИК на киноведческий факультет. Кто-то будет делать кино, а она в нем ведать. 

– А ты посмотри на Соню, – предлагаю я свою кандидатуру. – По два года сидела в каждом классе, а сейчас вышла замуж за капиталиста. В Индии живет. 

– В Индии нищета и инфекционные заболевания, – компетентно заявляет мама. 

– Вокруг Сони нищета, а ее индус дом имеет и три машины. 

– Тебе это нравится? 

– Нищета не нравится, а три машины – хорошо. 

– А что она будет делать со своим индусом? – наивно интересуется мама. 

– То, что делают муж и жена. 

– Муж и жена разговаривают. А о чем можно говорить с человеком, который не понимает по-русски? 

– Она его научит. 

– Можно научить разговаривать, а научить понимать – нельзя. 

– Ты же со мной разговариваешь, а меня совершенно не понимаешь. Какая в этом случае разница – жить с тобой или с индусом? 

– Таня, если ты будешь так отвечать, – серьезно предупреждает мама, – я тебе всю морду разобью. 

– А что, я не имею права слова сказать? 

– Не имеешь. Ты вообще ни на что не имеешь никакого права. Потому что ты никто, ничто и звать никак. Когда мне было столько, сколько тебе сейчас, я жила в общежитии, ела в день тарелку пустого супа и ходила зимой в лыжном костюме. А ты… Посмотри, как ты живешь! 

Мама думает, что трудности – это голод и холод. Голод и холод – неудобства. А трудности – это совсем другое.
Я никто, ничто и звать никак. Разве это не трудность? 

У Петрова – блондинка. А это не трудность? 

Мне иногда кажется, что мама никогда не была молодой, никогда не было войны, о которой она рассказывала, никогда не жил Чарлз Диккенс – все началось с того часа, когда я появилась на свет. В философии это называется «мир в себе». 

– У нас были общие радости и общие трудности, – продолжает мама свою мысль. 

– Тогда были общие, – говорю я, – а сейчас у каждого свои. 

Мама стремительно смотрит вокруг себя, задерживается глазами на керамической пепельнице. Так спорить невозможно. Я предупреждаю об этом вслух, но мама с моим заявлением не считается. И через пять минут в комнате соседей покачивается люстра и нежно звенит в серванте хрусталь. 

А еще через пять минут я стою, но уже не в комнате, на улице, посреди двора. 

Никто в этой жизни не любит меня больше, чем мать, и никто не умеет сильнее обидеть. В философии это называется «единство и борьба противоположностей». 

Подруга Лера сказала бы по этому поводу так: 

«Надо уметь отделять рациональное от эмоционального. Родители на то и созданы, чтобы воспитывать, а дети для того и существуют, чтобы создавать поводы для забот. Каждое поколение испытывает на себе любовь родителей и неблагодарность детей. Что же касается индуса, то тут особенно важно отделить рациональное от эмоционального. Ни в коем случае нельзя ориентироваться на страсть, надо учитывать перспективы отношений, брать мужа на вырост». 

Петров – муж на вырост. Через десять лет он станет молодым профессором, а я женой молодого профессора. Я буду приносить пользу мужу, а он всему обществу – за меня и за себя. Жаль, что Петров женится не на мне, а на блондинке. Хотя их отношения с блондинкой ни на чем не стоят, а у нас с Петровым общее прошлое: мы вместе рыли картошку в колхозе. Может быть, когда-нибудь он вспомнит об этом и позвонит мне по телефону. 

Петров очень остроумный человек. Он весь состоит из формул и юмора. Юмор, конечно, восстанавливает то, что разрушает пафос, но когда его очень много – он сам начинает разрушать. Так же, как ангина разрушает сердце. От частых ангин бывает недостаточность митрального клапана, с этим очень неудобно жить. А от хронического юмора образуется цинизм, с которым жить очень удобно, потому что человек все недооценивает. Всему назначает низкую цену. 

У мамы мало юмора, она ко всему относится торжественно и все переоценивает. У Петрова много юмора, он ко всему относится снисходительно, все недооценивает. Лера все время отделяет рациональное от эмоционального. Всему знает точную цену. Она умеет и в жизни «руду дорогую отличить от породы пустой». 

А я ничего не знаю и не умею. Потому что я себя не нашла. И меня никто не нашел. 

Рядом с нашим домом продовольственный магазин, а возле магазина большая лужа. Зимой она замерзает, тогда дворничиха Нюра посыпает ее песком или крупной солью, чтобы люди не падали. Сейчас конец августа, начало дня, лужа стоит полная и белая от молока. Вчера в нее с грузовика свалился ящик с шестипроцентным молоком. 

Возле лужи собираются кошки, они спокойно сидят, вытянув хвосты, а люди куда-то торопятся, и всем свое дело кажется самым важным. 

У меня развито стадное чувство. Когда я вижу бегущих людей, я бегу вместе со всеми, даже если мне надо в противоположную сторону. 

Однажды мы с Лерой собрались на ее дачу и приехали с этой целью на Савеловский вокзал. Лера пошла за билетами, а я осталась ждать на платформе. В это время со второго пути отправлялся поезд, который редко ходит и далеко везет. Вокруг меня все пришло в движение и устремилось ко второму пути. Люди бежали так, будто это был самый последний поезд в их жизни и вез их не в Дубну, а в долгую счастливую жизнь. 

Я услышала в своей душе древний голос и бросилась бежать вместе со всеми, не различая в общем топоте своего собственного. Когда я вскочила в вагон, то испытала облегчение, доходящее до восторга. Потом, конечно, я испытала оторопь и растерянность, но это было уже потом, когда поезд тронулся. 

Лера не понимает, как можно вскочить в ненужный тебе поезд. Она до сих пор не понимает, а я до сих пор не могу объяснить. 

Я давно миновала свой двор и несколько улиц, когда увидела бегущих людей. Они пронеслись мимо меня, потом остановились – в передних рядах произошла кратковременная борьба. Потом все повернулись и бросились в другую сторону. 

Я заглушила в себе древний голос, отошла и попробовала сосредоточиться. Со стороны, как правило, виднее, я все поняла: действие происходит перед театром, массы стреляют билет на утренний спектакль.
Я не люблю стрелять билеты. В этом есть что-то унизительное. Те, у кого заранее припасены билеты, чувствуют необоснованное превосходство и на вопрос, нет ли у него лишнего, могут ответить: «Есть. В баню». Каждому приятно почувствовать превосходство, пусть даже временное и необоснованное. Я это понимаю, но не принимаю. Поэтому просто отхожу в сторону, ни у кого ни о чем не спрашиваю, при этом у меня вид попранной женственности. Такой вид часто бывает у хорошеньких продавщиц, которые собрались завоевывать мир, а попали за прилавок. 

Сегодня я тоже отхожу в сторону и смотрю, как ведут себя возле театра. Если бы в кассе были свободные билеты, людям хотелось бы на спектакль гораздо меньше или не хотелось бы совсем. 

Ко мне подошла блондинка в белом пальто и таинственно спросила: 

– Можно вас на минуточку? 

– Можно, – согласилась я и пошла за ней следом. Я не понимала, куда она меня ведет и с какой целью. Может быть, это была блондинка Петрова и ей совестно смотреть мне в лицо? 

Блондинка тем временем остановилась и достала из лакированной сумочки билет – голубой, широкий и роскошный. 

– Продаете? – догадалась я. 

У меня в кармане было семь копеек – ровно на пачку соли. 

– Отдаю, – поправила меня блондинка. 

– Почему? 

– Он мне даром достался. 

– А почему мне, а не им? – Я кивнула в сторону дышащей толпы. 

– Боюсь, – созналась блондинка. – Растерзают. 

Я обрадовалась и не знала, как приличнее: скрыть радость или, наоборот, обнаружить. 

– Вам правда не жалко? 

– Правда. Я вечером посмотрю в лучшем составе. 

– Тогда спасибо, – поблагодарила я, обнаруживая радость одними глазами, как собака. 

Мы улыбнулись друг другу и разошлись довольные: я тем, что пойду в театр, а она тем, что не пойдет. 

Есть зрители неблагодарные: им что ни покажи – все плохо. Я – благодарный зритель. Мне что ни покажи – все хорошо. 

Мои реакции совпадают с реакцией зала, просто они ярче проявлены. Если в зале призадумываются – я плачу, а если улыбаются – хохочу. 

Мне все сегодня нравится безоговорочно: пьеса, которая ни про что, артисты, которые изо всех сил стараются играть не хуже основного состава. Может быть, у них в зале знакомые или родственники и они стараются для них. 

Мой сосед справа похож на молодого Ива Монтана – тот современный тип внешности, о котором можно сказать: «уродливый красавец» или «красивый урод». Он не особенно удачно задуман природой, но точно и тщательно выполнен: точная форма головы, вытянутая шея, вытянутые пальцы, вытянутая спина. Все вытянуто ровно настолько, насколько положено, ни сантиметра лишнего. Хорошо бы он на мне женился. 

Спектакль окончился традиционно. Зло было наказано, а справедливость восторжествовала. 

Так должны заканчиваться все спектакли, все книги и все жизни. Необходимая традиционность. 

Я не люблю выходить из театра, не люблю антрактов – вообще мне не нравится быть на людях. На людях хорошо себя чувствуют начинающие знаменитости – все на них оглядываются и подталкивают друг друга локтями. А когда ты идешь и тебя никто не замечает, появляется ощущение, что ты необязательна. 

– Девушка, извините, пожалуйста… – Кто-то меня все-таки заметил. Я обернулась и увидела Ива Монтана. «Сейчас спросит, где Третьяковская галерея», – догадалась я. 

– Где вы взяли ваш билет? – спросил Ив Монтан. 

– Мне его подарили. 

– Кто? 

– Блондинка. – Я хотела добавить «красивая», но передумала. 

– Она еще что-нибудь говорила? 

– Да. Она сказала, что посмотрит спектакль в лучшем составе. 

Что ж, может быть, блондинка не любит уродливых красавцев, а предпочитает красивых красавцев или уродливых уродов. Чистота стиля. 

Мы вышли на улицу. Весь июль и первую половину августа шли дожди. А так как природа все уравновешивает, то на вторую половину пришлась вся жара, причитающаяся лету. Было так душно, что плавился асфальт. 

– А как отсюда добраться до Третьяковки? – поинтересовался Ив Монтан. 

«Наконец-то дождалась», – с удовлетворением думала я. 

– Вы приезжий? 

Все, кто приезжает в Москву из других городов, сейчас же бегут в Большой театр или в Третьяковскую галерею, даже если это им совершенно неинтересно. 

– Приезжий, – сознался Ив Монтан. 

– Откуда? 

Я думала, он скажет «из Парижа». 

– Из Средней Азии, – сказал Ив Монтан. 

– А зачем вам Третьяковка? Вы любите живопись? 

– Нет. Я хожу смотреть туда одну картину, «Христос в пустыне». 

– Крамской, – вспомнила я. 

– Наверное. Там Христос сидит на камне, а я перед ним на диванчике. В такой же позе. Посидим вместе час-другой, начинаем думать об одном и том же. 

Добавить комментарий

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

    ?ндекс цитирования